Неточные совпадения
Когда половой все еще разбирал по складам записку, сам Павел Иванович Чичиков
отправился посмотреть город, которым был, как казалось, удовлетворен, ибо нашел, что город никак не уступал другим губернским городам: сильно била
в глаза желтая краска на каменных
домах и скромно темнела серая на деревянных.
— Я вам расскажу всю истину, — отвечал Грушницкий, — только, пожалуйста, не выдавайте меня; вот как это было: вчера один человек, которого я вам не назову, приходит ко мне и рассказывает, что видел
в десятом часу вечера, как кто-то прокрался
в дом к Лиговским. Надо вам заметить, что княгиня была здесь, а княжна
дома. Вот мы с ним и
отправились под окна, чтоб подстеречь счастливца.
Обломов
отправился на Выборгскую сторону, на новую свою квартиру. Долго он ездил между длинными заборами по переулкам. Наконец отыскали будочника; тот сказал, что это
в другом квартале, рядом, вот по этой улице — и он показал еще улицу без
домов, с заборами, с травой и с засохшими колеями из грязи.
Подъехав к
дому, Облонский высадил сестру, вздохнул, пожал ее руку и
отправился в присутствие.
Оставив Николая Петровича
в кабинете, он
отправился по коридору, отделявшему переднюю часть
дома от задней, и, поравнявшись с низенькою дверью, остановился
в раздумье, подергал себе усы и постучался
в нее.
Стряпуха умерла; сам Перфишка собирался уж бросить
дом да
отправиться в город, куда его сманивал двоюродный брат, живший подмастерьем у парикмахера, — как вдруг распространился слух, что барин возвращается!
Как бы то ни было, только
в один прекрасный летний вечер Маша, завязав кое-какие тряпки
в небольшой узелок,
отправилась вон из чертопхановского
дома.
На другой день, ровно
в двенадцать часов, гробовщик и его дочери вышли из калитки новокупленного
дома и
отправились к соседу. Не стану описывать ни русского кафтана Адриана Прохорова, ни европейского наряда Акулины и Дарьи, отступая
в сем случае от обычая, принятого нынешними романистами. Полагаю, однако ж, не излишним заметить, что обе девицы надели желтые шляпки и красные башмаки, что бывало у них только
в торжественные случаи.
Я не почел нужным оспоривать мнения казака и с ним вместе
отправился в комендантский
дом, заранее воображая себе свидание с Пугачевым и стараясь предугадать, чем оно кончится. Читатель легко может себе представить, что я не был совершенно хладнокровен.
Начинало смеркаться, когда пришел я к комендантскому
дому. Виселица со своими жертвами страшно чернела. Тело бедной комендантши все еще валялось под крыльцом, у которого два казака стояли на карауле. Казак, приведший меня,
отправился про меня доложить и, тотчас же воротившись, ввел меня
в ту комнату, где накануне так нежно прощался я с Марьей Ивановною.
Завтра или — нет, завтра мне надо съездить
в окрестности,
в pueblo, — послезавтра приезжайте ко мне,
в дом португальского епископа; я живу там, и мы
отправимся».
Вечером я предложил
в своей коляске место французу, живущему
в отели, и мы
отправились далеко
в поле, через С.-Мигель, оттуда заехали на Эскольту,
в наше вечернее собрание, а потом к губернаторскому
дому на музыку. На площади, кругом сквера, стояли экипажи.
В них сидели гуляющие. Здесь большею частью гуляют сидя. Я не последовал этому примеру, вышел из коляски и пошел бродить по площади.
Я с Зеленым заняли большой нумер, с двумя постелями, барон и Посьет спали отдельно
в этом же
доме, а мистер Бен, Гошкевич и доктор
отправились во флигель, выстроенный внутри двора и обращенный дверями к садику.
После обеда мы распрощались с молодым Беном и
отправились в Веллингтон, куда приехали поздно вечером. Топающий хозяин опять поставил весь
дом вверх дном, опять наготовил баранины, ветчины, чаю — и опять все дурно.
Хозяйка для спанья заняла комнаты
в доме напротив, и мы шумно
отправились на новый ночлег,
в огромную, с несколькими постелями, комнату, не зная, чей
дом, что за люди живут
в нем.
Через полчаса
в доме остаются лишь престарелые и малолетки, потому что прочие уже
отправились к исполнению возложенных на них обязанностей.
Однако ж она согласилась, и они удалились
в один из тех очаровательных приютов, которые со времен Микаладзе устраивались для градоначальников во всех мало-мальски порядочных
домах города Глупова. Что происходило между ними — это для всех осталось тайною; но он вышел из приюта расстроенный и с заплаканными глазами. Внутреннее слово подействовало так сильно, что он даже не удостоил танцующих взглядом и прямо
отправился домой.
Кум, не выразив на лице своем ни малейшего движения досады, как человек, которому решительно все равно, сидеть ли
дома или тащиться из
дому, обсмотрелся, почесал палочкой батога свои плечи, и два кума
отправились в дорогу.
Неутешная супруга Ефима Петровича, почти тотчас же по смерти его,
отправилась на долгий срок
в Италию со всем семейством, состоявшим все из особ женского пола, а Алеша попал
в дом к каким-то двум дамам, которых он прежде никогда и не видывал, каким-то дальним родственницам Ефима Петровича, но на каких условиях, он сам того не знал.
Даже до самого этого последнего дня сам Смуров не знал, что Коля решил
отправиться к Илюше
в это утро, и только накануне вечером, прощаясь со Смуровым, Коля вдруг резко объявил ему, чтоб он ждал его завтра утром
дома, потому что пойдет вместе с ним к Снегиревым, но чтобы не смел, однако же, никого уведомлять о его прибытии, так как он хочет прийти нечаянно.
Ровно десять минут спустя Дмитрий Федорович вошел к тому молодому чиновнику, Петру Ильичу Перхотину, которому давеча заложил пистолеты. Было уже половина девятого, и Петр Ильич, напившись
дома чаю, только что облекся снова
в сюртук, чтоб
отправиться в трактир «Столичный город» поиграть на биллиарде. Митя захватил его на выходе. Тот, увидев его и его запачканное кровью лицо, так и вскрикнул...
Алексей по уходе брата
отправлялся напротив, через Брюсовский переулок,
в грязный извозчичий трактир
в доме Косоурова пить чай и проводил здесь ровно час, беседуя, споря и обсуждая шансы беговых лошадей с извозчиками.
— Ты дурно поступаешь со мною, Дмитрий. Я не могу не исполнить твоей просьбы. Но,
в свою очередь, я налагаю на тебя одно условие. Я буду бывать у вас; но, если я
отправлюсь из твоего
дома не один, ты обязан сопровождать меня повсюду, и чтоб я не имел надобности звать тебя, — слышишь? — сам ты, без моего зова. Без тебя я никуда ни шагу, ни
в оперу, ни к кому из знакомых, никуда.
Переломить, подавить, скрыть это чувство можно; но надобно знать, чего это стоит; я вышел из
дома с черной тоской. Не таков был я,
отправляясь шесть лет перед тем с полицмейстером Миллером
в Пречистенскую часть.
Когда совсем смерклось, мы
отправились с Кетчером. Сильно билось сердце, когда я снова увидел знакомые, родные улицы, места, домы, которых я не видал около четырех лет… Кузнецкий мост, Тверской бульвар… вот и
дом Огарева, ему нахлобучили какой-то огромный герб, он чужой уж;
в нижнем этаже, где мы так юно жили, жил портной… вот Поварская — дух занимается:
в мезонине,
в угловом окне, горит свечка, это ее комната, она пишет ко мне, она думает обо мне, свеча так весело горит, так мне горит.
Офицер
отправился, по собранным сведениям он узнал место, где укрывался помещик, явился туда с командой, оцепил
дом и взошел
в него с двумя жандармами.
В десятом часу утра камердинер, сидевший
в комнате возле спальной, уведомлял Веру Артамоновну, мою экс-нянюшку, что барин встает. Она
отправлялась приготовлять кофей, который он пил один
в своем кабинете. Все
в доме принимало иной вид, люди начинали чистить комнаты, по крайней мере показывали вид, что делают что-нибудь. Передняя, до тех пор пустая, наполнялась, даже большая ньюфаундлендская собака Макбет садилась перед печью и, не мигая, смотрела
в огонь.
Захватив с собой винтовку, он
отправился в фанзу горбатого тазы и разжег
в ней огонь, как будто все обитатели ее были
дома.
Но вечера
в бахаревском
доме Привалову совсем не показались скучными, а наоборот, он считал часы, когда ему можно было
отправиться в бахаревское гнездо.
Этот неожиданный приезд Кости Бахарева поразил Привалова; он почуял сразу что-то недоброе и тотчас же
отправился в «Золотой якорь». Бахарев был
дома и встретил друга детства с насмешливой холодностью.
Как Привалов ни откладывал своего визита к Ляховскому, ехать было все-таки нужно, и
в одно прекрасное утро он
отправился к Половодову, чтобы вместе с ним ехать к Ляховскому. Половодова не было
дома, и Привалов хотел вернуться домой с спокойной совестью, что на этот раз уж не он виноват.
Разговор кончается. Женщина приписывается к поселенцу такому-то,
в селение такое-то — и гражданский брак совершен. Поселенец
отправляется со своею сожительницей к себе домой и для финала, чтобы не ударить лицом
в грязь, нанимает подводу, часто на последние деньги.
Дома сожительница первым делом ставит самовар, и соседи, глядя на дым, с завистью толкуют, что у такого-то есть уже баба.
Когда Микрюков
отправился в свою половину, где спали его жена и дети, я вышел на улицу. Была очень тихая, звездная ночь. Стучал сторож, где-то вблизи журчал ручей. Я долго стоял и смотрел то на небо, то на избы, и мне казалось каким-то чудом, что я нахожусь за десять тысяч верст от
дому, где-то
в Палеве,
в этом конце света, где не помнят дней недели, да и едва ли нужно помнить, так как здесь решительно всё равно — среда сегодня или четверг…
В церкви, пройдя кое-как сквозь толпу, при беспрерывном шепоте и восклицаниях публики, под руководством Келлера, бросавшего направо и налево грозные взгляды, князь скрылся на время
в алтаре, а Келлер
отправился за невестой, где у крыльца
дома Дарьи Алексеевны нашел толпу не только вдвое или втрое погуще, чем у князя, но даже, может быть, и втрое поразвязнее.
В Суслон приехали ночью. Только
в одном поповском
доме светился огонек. Где-то ревела голодная скотина. Во многих местах солома с крыш была уже снята и ушла на корм. Вот до чего дошло! Веяло от всего зловещею голодною тишиной. Навстречу вышла голодная собака, равнодушно посмотрела на приезжих, понюхала воздух и с голодною зевотой
отправилась в свою конуру.
Суслонский писарь
отправился к Харитине «на той же ноге» и застал ее
дома, почти
в совершенно пустой квартире. Она лежала у себя
в спальне, на своей роскошной постели, и курила папиросу. Замараева больше всего смутила именно эта папироса, так что он не знал, с чего начать.
Приставанья и темные намеки писаря все-таки встревожили Харитона Артемьича, и он вечерком
отправился к старичку нотариусу Меридианову, с которым водил дела. Всю дорогу старик сердился и ругал проклятого писаря. Нотариус был
дома и принял гостя
в своем рабочем кабинете.
От Замараева Полуянов
отправился прямо
в малыгинский
дом, и здесь его удивление достигло последних границ. На
доме висела вывеска: «Редакция и контора ежедневной газеты Запольский курьер».
Смирения у Михея Зотыча, однако, хватило ненадолго. Он узнал, что
в доме попа Макара устраивается «голодная столовая», и
отправился туда. Ему все нужно было видеть. Поп Макар сильно постарел и был весь седой. Он два года назад похоронил свою попадью Луковну и точно весь засох с горя.
В первую минуту он даже не узнал старого благоприятеля.
Дня через три Патап Максимыч с Никифором Захарычем поехали
в город, чтобы сесть там на пароход. С ними и Мокей Данилыч
отправился. Пробыв несколько дней у Дуни, он вместе с Чубаловым
отправился в новое свое жилище на старом родительском пепелище. Там похлопотал Чубалов, и Мокей Данилыч скоро был введен во владение
домом и пристанями, и как отвык от русской жизни и ото всех дел, то при помощи того же Чубалова завел на свой капитал хлебный торг.
Дом уж и
в то время обращался
в руины, так что неминучее дело было затевать новый, а Чепраков все откладывал да откладывал — с тем и на тот свет
отправился, оставивши вдову с четырьмя дочерьми.
Что касается до нас, то мы знакомились с природою случайно и урывками — только во время переездов на долгих
в Москву или из одного имения
в другое. Остальное время все кругом нас было темно и безмолвно. Ни о какой охоте никто и понятия не имел, даже ружья, кажется,
в целом
доме не было. Раза два-три
в год матушка позволяла себе нечто вроде partie de plaisir [пикник (фр.).] и
отправлялась всей семьей
в лес по грибы или
в соседнюю деревню, где был большой пруд, и происходила ловля карасей.
И казначей отец Михей повел гостей по расчищенной между сугробами, гладкой, широкой, усыпанной красным песком дорожке, меж тем как отец гостиник с повозками и работниками
отправился на стоявший отдельно
в углу монастыря большой, ставленный на высоких подклетах гостиный
дом для богомольцев и приезжавших
в скит по разным делам.
А хозяева и гости, воротясь с кладбища
в дом Патапа Максимыча,
отправились прямо
в моленну.
Манефа, напившись чайку с изюмом, — была великая постница, сахар почитала скоромным и сроду не употребляла его, —
отправилась в свою комнату и там стала расспрашивать Евпраксию о порядках
в братнином
доме: усердно ли Богу молятся, сторого ли посты соблюдают, по скольку кафизм
в день она прочитывает; каждый ли праздник службу правят, приходят ли на службу сторонние, а затем свела речь на то, что у них
в скиту большое расстройство идет из-за епископа Софрония, а другие считают новых архиереев обли́ванцами и слышать про них не хотят.
К Луи Блану мы
отправились вдвоем с Г.И.Вырубовым, приехавшим ко мне на несколько дней. Я нашел ему комнату
в нашем же меблированном
доме. Он уже стал, с 1868 года, издавать вместе с Литтре свое обозревание"Philosophic Positive", где
в одной из ближайших книжек и должна была появиться моя статья"Phenomenes du drame moderne".
Стрелки выстроились. На балконе того
дома, где жил попечитель, показалась рослая и плотная фигура генерала. Начались переговоры. Толпа все прибывала, но полиция еще бездействовала и солдаты стояли все
в той же позиции. Вожаки студентов волновались, что-то кричали толпе товарищей, перебегали с места на место. Они добились того, что генерал Филипсон согласился
отправиться в университет, и процессия двинулась опять тем же путем по Владимирской и Невскому.
Дома я нашел записку от Гагина. Он удивлялся неожиданности моего решения, пенял мне, зачем я не взял его с собою, и просил прийти к ним, как только я вернусь. Я с неудовольствием прочел эту записку, но на другой же день
отправился в Л.
Справив все, что мне нужно было
в местечке, я перекусил на скорую руку
в заезжем
доме фаршированной еврейской щукой, запил ее прескверным, мутным пивом и
отправился домой. Но, проезжая мимо кузницы, я вспомнил, что у Таранчика давно уже хлябает подкова на левой передней, и остановился, чтобы перековать лошадь. Это заняло у меня еще часа полтора времени, так что, когда я подъезжал к перебродской околице, было уже между четырьмя и пятью часами пополудни.
Кто из нас мимо пройдет — я или Саша, или из слуг, кого он знал подобрее к нему, — то он сейчас машет, манит к себе, делает разные знаки, и разве только когда кивнешь ему головою и позовешь его — условный знак, что
в доме нет никого постороннего и что ему можно войти, когда ему угодно, — только тогда старик тихонько отворял дверь, радостно улыбался, потирал руки от удовольствия и на цыпочках прямо
отправлялся в комнату Покровского.